Записки буржуазного культуролога

Образ зануды-очкарика был извлечён из пыльных чуланов и сегодня вновь блестает на подиуме и глянцевых обложках. Возрождение интеллектуального имиджа, столь отчётливо ощущаемого ещё весной 2008-го года, имеет свои историко-культурные основания и свои последствия для интеллектуального сообщества.

«Медиа – это сообщение», - писал Маршалл Маклюэн. Имеется в виду, что форма обладает смыслообразующим потенциалом и сама по себе уже несёт некоторое послание. Гламур исторически это послание тоже несёт. Когда глянцевые журналы и телепередачи соответствующего формата расцветали в России начала 2000-х, они были вполне функциональны. В стране, где аристократический класс утрачен, а массовые предпочтения сильно люмпенизированы, отмыть «немытую Россию» мог только глянец. Глянец учил вычищать траурную рамку из-под ногтей, правильно сочетать рубашки и галстуки, к месту использовать аксессуары. В некоторой степени, мы были усыновлены глянцем. Он передавал нам опыт, отсутствующий у старших поколений советских людей.

Но человек ко всему быстро привыкает. Походы в салон, шоппинг и SPA-процедуры вскоре превратились из фигуры фоном. Это уже не роскошь, а часть повседневности представителя среднего класса, которую считается пошлым и неприличным выпячивать.

Многомиллионная индустрия оказалась в растерянности. Изящная форма с пустотой внутри потеряла свою самодостаточность. Новые смыслы пришлось искать за её пределами – в политике и гуманитарной сфере.  Это породило странные гибридные формы культуры: путинский гламур, политизированность либерально-ориентированного мужского глянца GQ, образ гламурных очкариков, глэм-наука.

Каждую из этих позиций можно рассматривать отдельно, дополняя её другими российскими и зарубежными примерами. Дело в другом: процесс необратимых изменений запущен. Интеллектуалы больше не имеют монополии на смыслы, а гламур теряет свою монополию на форму, ибо без содержания она утрачивает свой сакральный статус. Этот симбиоз может кардинальным образом изменить лицо академического сообщества. Быть может, через несколько лет мы не найдём в российских вузах дурнушек-интеллигенток и мальчиков-ботаников. Им на смену может прийти новый тип гламурного интеллектуала, не чуждый всего мирского и умеющего получать удовольствие от жизни. Стремление к удовольствию скажется и на академической риторике, и на выборе исследовательских сюжетов.
Наука перестаёт быть горькой пилюлей, которую нужно принимать, исходя из веры, что это кому-то помогает. Современное научное знание – в России и зарубежом – всё больше напоминает сладкий леденец, завёрнутый в яркую упаковку, который, как в известной сказке, призывает: «Съешь меня!»